Мама, я убью тебя!

Режиссер  сняла документальный  о детях в Колычевском интернате. Которых, по ее словам, за небольшое отставание в развитии записывают в олигофрены, а в наказание отправляют в психиатрические больницы и сажают на тяжелые препараты.

Вот что написала о фильме сама Елена в своем “Живом журнале”. 

История фильма началась четыре года назад, когда моя подруга Маша позвала меня поехать вместе с волонтерами в детский дом.  У меня тогда была в жизни, особенно личной, довольно неудачная полоса, и Маша, как друг, сказала: давай-ка, развеешься и доброе дело сделаешь, споешь там ребятам.

Дети и сами здорово спели хором.

Одним словом, в интернате был радушный прием, всех волонтеров потом покормили в интернатской столовой и дали в дорогу вкуснейшие пирожки.

Волонтеров в интернате называли словом «спонсоры». И это было понятно, поскольку это была группа добровольцев-банковских работников. И банк что-то все время покупал интернату, да и сами волонтеры постоянно детям дарили прикольные игрушки. Интернатское начальство все же просило детей особенно не баловать и дорогим не задаривать. К моменту моего приезда дружба у банкиров с интернатом длилась уже несколько лет.

Постепенно мне становилось понятно, что многое в интернате не то, чем кажется.  Время от времени дети из интерната куда-то пропадали и на вопросы: « А где Леха? Где Настя? Где Сашка?» — ответы были какие-то мутные.

И выяснилось, что детей в наказание отправляют в психушки, где их кормят тяжелыми препаратами и они больше не досаждают взрослым. Еще оказалось, что все здешние веселые и смышленые ребятишки считаются умственно отсталыми, олигофренами, и что взрослые убеждены, что все эти дети рождены, чтобы стать малярами, рабочими и швеями.

Мне все сильнее хотелось в этом разобраться.  Почему никто не замечает эти странности и почему никто с этим ничего не делает?

 мы снимали год и столько же монтировали, перемонтировали, переписывали, красили. Мы видели, как взрослеют наши герои, превращаясь из мальчишек и девчонок в парней и девушек, как меняются времена года за забором интерната.

Я снимаю трилогию о сиротах, поэтому когда первый фильм был готов, мы, все участники проекта, договорились кино никому не показывать и не вывешивать в Интернет. Потому что если бы фильм увидели работники интернатов, они могли передать друг другу по сарафанному радио, что, мол, есть съемочная группа, которая вот такое вот снимает, мол, не пущать, двери закрыть и т.д. Так что был велик риск, что после обнародования первого фильма можно уже было забыть про съемки второго и третьего.

Среди тех, кто согласился финансировать мою идею, был благотворительный фонд. В фонде очень гордились нашим фильмом, поэтому все же раздавали диски на своих благотворительных вечерах.  И вот на одном таком вечере диск дали Чулпан Хаматовой. И в свободный час Чулпан его посмотрела. И почувствовала сильное желание что-то немедленно предпринять. Но сначала сказала себе, что у нее у самой есть свое большое хорошее дело и что она себе давала слово не включаться больше в другие.

И все-таки она не удержалась. Чулпан позвонила в Белый дом и попросила связать ее с вице-премьером, отвечающим за сирот, Ольгой Голодец.

– Ольга Юрьевна, – сказала она, – я вас ни о чем не просила, а сейчас прошу. Посмотрите этот фильм.

И отправила диск с фильмом в Дом правительства.  И вице-премьер включила кино и села смотреть. Это было в четверг.

В понедельник мне позвонил директор интерната. Звонок меня удивил. Надо понимать, что уже больше года мы с ним не разговаривали.
– Ну спасибо,- сказал он.
– В каком смысле?- говорю.
– Посмотрел твой фильм. Интересный.
– Как посмотрели? Где?
– Начальство мое мне передало.

Потом директор еще сказал пару неприятных предложений, но, как опытный человек, мата в речи не допускал.

Так, думаю, надо же мне узнать, что с фильмом происходит.

В приемной у Ольги Голодец большой телевизор.
– Вот там сядете,- сказала она министрам,- и кино посмотрите в обязательном порядке. Или закачайте в айпэды,  я проверю.
Думаю, до этого дело все же не дошло. Вице-премьер Ольга Юрьевна чем-то напоминала моего проректора и вообще, на мой взгляд, больше походила на  научного работника, чем на чиновника.
– Это средневековье,- сказала она. – Это средневековье — отправлять детей в наказание в психиатрические больницы. Так не должно быть.

В ее голосе звучало явное возмущение. Мы с ребятами из благотворительного фонда, с которыми пришли в Белый дом, переглянулись. В наших взглядах был один и от же вопрос – неужели она об этом не знала?

– И еще нужно отделить педагогическую запущенность от психиатрических диагнозов,- продолжала Голодец. – Вот Сашка же какой толковый мальчик! (Это герой фильма.) У него же явно просто отставание, он же сам говорит в фильме, что мать пила и им не занималась.
– Еще,- решительно сказала вице-премьер,- очень нужно привлечь молодых, недеформированных системой специалистов, к работе с детьми.  Кстати, я туда поеду в субботу.
– Куда?- говорю.
– В ваш интернат…

Дети из интерната лихорадочно звонили волонтерам и мне. После того как в Доме правительства посмотрели кино, интернат замучили комиссии, воспитатели у детей отобрали дорогие подарки, косметику. Некоторые модные, дареные волонтерами, вещи почему-то вообще сожгли. По два раза в день дети драят коридоры. По разрозненным донесениям кажется, что в интернате наводят стерильную чистоту и ликвидируют все вольности, занесенные, как вирус, спонсорами. И ходят упорные слухи, что интернат закроют, а директора уволят. Понятно, что внутри интерната это кажется катастрофой.

– Что это за тварь нам устроила? – говорил мне в трубку Леха, пацан из интерната, явно намекая на меня.
– Лех, ты что, серьезно считаешь, что я могу мановением руки присылать вам комиссии и давать распоряжения отбирать у вас компьютеры?
– А из-за чего же тогда нам все запретили?
– А вот это я, Алексей, вообще не знаю.
– Слушай, но ты все-таки сюда не приезжай,- переходя на шепот, продышал Леха. – Тут нам воспитатели говорят, что вы сняли фильм про то, какие дети плохие, и из-за этого нас всех мучают.
– Это неправда, Лех.
– Да я знаю. А другие верят.

Вывод из всего вышесказанного: я пока не понимаю, хорошо или плохо то, что фильм угодил прямиком в правительство. С одной стороны, наше послание попало прямо к тем, что действительно способен изменить ситуацию. При этом моя команда считает, что чиновники могут разбираться с задачей только привычно по-чиновничьи, зачистить территорию в отдельном интернате, отчитаться об этом как о конечном результате, и как будто не было проблемы в целой стране.

Со своей стороны, вице-премьер Голодец говорит, что их всегда подозревают в кознях и досужие критики только рады даже за что-то хорошее кинуть камень. А они, мол, в правительстве тоже хотят реформ.

Фильм «Мама, я убью тебя» уже влияет на всех, кто его видел.

Он о том, как именно живут в детских домах дети. Кто им помогает? Как они живут, когда их усыновят, а потом вернут? В кого они вырастают? Почему там так все устроено, а не иначе? И другие ли они, чем мы?

Я не давлю слезу из зрителя. Как не было этого в других моих фильмах. И вы их или уже видели, или можете посмотреть у меня в жж. Я хочу рассказать о своих героях и тем самым помочь кому-то, тронуть зрителя и что-то сдвинуть в окружающем пространстве.  Напомню, что два  других важных для меня фильма похожей тематики, «Доктор Лиза» и «Продавец крови», получили два ТЭФИ, что, конечно, было важно для меня.

Но самое главное: благодаря этим и другим фильмам кто-то прожил немного дольше, кто-то избавился от страхов и панических атак, кто-то пришел помогать доктору Лизе, кто-то дал парню 200 тысяч на операцию.

Это кино про детей, которым нужна любовь. И я верю, что чем больше людей увидят фильм, тем выше шанс, что их жизнь изменится, их нельзя будет так же легко записывать в олигофрены и наказывать психушками. Их и еще несколько сотен тысяч таких же детей, у которых вместо родителей — государство. (с) Неинвалид.ру